Eurosport

«Геи охотились за мной, как акулы». Советский теннисист, который выиграл Уимблдон

«Геи охотились за мной, как акулы». Советский теннисист, который выиграл Уимблдон

14/07/2017 в 10:10Обновлено 14/07/2017 в 10:54

Легенда тенниса 75-летний Тоомас Лейус рассказал Александру Головину кучу огненных историй и ушел, когда его спросили про убийство жены.

– С утра мы не могли пообщаться, потому что вы тренировались. Часто делаете это?

– Каждый день. Я должен двигаться, потому что у меня рак. Уже десятый год – его обнаружили в январе 2008-го.

– Как узнали о диагнозе?

– От врачей. Я сам к ним обратился. Неожиданно стал сильно уставать, болела спина. Играл, потом не мог повернуть голову, поднять ногу. Пошел в клинику, целый день мне делали рентгены. Потом направили к урологу, взяли пробы. После чего объявили – рак простаты.

– В начальной стадии?

– Если бы. Я почти лежал в гробу – 3% вероятности, что останусь в живых. Часть позвоночника и костей рядом с ним были черными. Когда это дело обнаружили, сразу прописали по шесть таблеток гормонов в день. Принимал, через полчаса начинали действовать. Боль отпускала. Сейчас я вообще не чувствую боли, могу проводить на корте по четыре часа. Но из-за гормонов разрушилась иммунная система.

– Болеете?

– Еще как. Чуть одеялом не накроешься, например, плечо торчит – сразу чихаю. Хотя гормоны уже давно не пью. Сказал, что хватит с меня. Только уколы «Золадекса» (противоопухолевое средство, которое назначают при раке простаты – прим. Eurosport) делаю раз в 28 дней. Вот завтра опять пойду.

– То есть полностью рак не отступил?

– Нет, показатели ПСА (форма анализа крови для определения рака простаты – прим. Eurosport) до сих пор скачут. Нормальный уровень – до трех. Полгода назад начало расти – пять, восемь. Сейчас в норме. Хотя когда рак обнаружили, было 1592! Уникальный случай, что после такого удалось выжить. И не просто существовать, а зарядиться энергией. Мой случай похож на историю Армстронга, который после рака семь раз выиграл «Тур де Франс».

– Одно время вашей семье принадлежал теннисный центр.

– Да, но власть в стране поменялась, и его отобрали.

– В Эстонии так можно?

– В нашей стране все можно. Так же, как и в вашей. В Эстонии все юристы из Тарту. Они повязаны, как одна семья. Тем более против нас выступала адвокат, которая защитила Веэрпалу и Шмигун. Доказала, что они не принимали допинг. Она выиграла все международные процессы – с учеными, спортсменами. Кто в Эстонии пойдет против такого человека?

– Сколько длился суд?

– Шесть лет. Сначала мы выиграли, потом они нашли какие-то зацепки, и все началось по новой. В итоге в 2013-м у нас все отобрали и передали динамовскому обществу. Те продали стадион в частные руки. Это же большие деньги.

Тоомас Лейус

– В детстве вы занимались музыкой.

– Это от родителей шло. Они хотели, чтобы я играл на рояле. Но меня тянуло в спорт. Мы сейчас сидим на улице Пика. В соседнем доме отец работал председателем мебельной артели, которая делала теннисные столы для всего Союза и Европы. Сборная по пинг-понгу тренировалась здесь. И я приходил к ним в восемь лет после школы. Плюс неплохо играл в футбол. Когда на стадион приезжали профессиональные команды, я выставлял таблички.

– Со счетом?

– Да. Причем я был такой маленький, что доставал только до одной команды. Выше не мог забраться. Зато помню, как к нам в Таллин приезжал Хомич. Яшина уже в «Лужниках» застал, там на четвертом этаже располагалась гостиница, где жили спортсмены и тренеры. Кроме Яшина.

– Почему?

– Ему доверяли – с утра приезжал из дома. Остальных, конечно, нельзя было выпустить. Иначе потом штабелями вносили бы обратно.

– Яшин не пил?

– Со мной точно нет. Хотя мы общались. С утра перед тем, как все проснулись, я делал зарядку. Яшин тоже. Как-то после зарядки били друг другу пенальти. Я забил все пять, причем последний левой ногой. Когда пошел на ворота, стало даже легче.

– Причина?

– Моя сильная сторона в теннисе – игра с лета. Там надо постоянно угадывать, какой удар последует – свеча, слева, справа. Так что интуиция у меня развита. Я еще по движению определял, что человек сделает дальше. В итоге Яшин забил мне всего три раза – дважды я угадывал направление.

– Когда в жизни появился большой теннис?

– Сразу вместе с настольным и футболом. Сначала о стенку бил мяч, потом на улице играл. Тогда ведь за день проезжало всего три машины. К моменту, когда стал заниматься с тренером, я уже все умел. Поэтому стал самым молодым мастером спорта в СССР – в 16 лет и 16 дней.

– Рояль забросили?

– Да, закончил школу и потом сел только раз. В институте. Поступил в педагогический на отделение физкультуры и музыки.

– Спорт и музыка – это как?

– Вот такой факультет. У меня и первая жена его закончила. А я как-то ждал учительницу, вижу – инструмент. Сыграл по нотам, а она не знала, что так умею. Услышала, говорит: «Что же вы меня обманывали? Рассказывали, что не умеете играть». Потом смягчилась: «Если желаете – ходите на занятия. Но вообще, если вы столько знаете, зачем вам это?» С тех пор на рояле не играл.

Тоомас Лейус

– Теннисисты рано выезжали за границу.

– Впервые оказался там в 17 лет – в Румынии. На следующий год поехал на первый Уимблдон и на месяц в Индию. Вот эта страна потрясла.

– Что так?

– Бросалась в глаза нищета и дикое расслоение. Их второй номер Кумар очень богатый, жил в отличных условиях. А рядом ходили люди с листочком вместо одежды или вообще голые. Для нас это казалось дикостью – в Союзе такого не увидишь. А там до сих пор многие ночуют под мостами. Но есть районы с идеальным порядком, зеленью.

– Откуда знаете?

– Дочь замужем за местным адвокатом. Три года назад поженились. Зять живет как раз в закрытом районе. Туда попадают только резиденты или те, кто в гости пришел. Обычный народ не пускают. А выйдешь чуть подальше – творится всякое.

– Раньше перед поездками спортсменов накачивали люди из партии.

– У меня никогда не было проблем. Всегда выпускали, хотя в органах знали, что сестра живет в Париже. Мы с ней даже встречались там. Нас просто предупреждали о каких-то моментах. Например, как перед Форест-Хиллсом в 1962-м.

– Что произошло?

– Вызвали меня, Аню Дмитриеву, Метревели. Объяснили, что в Америке подойдут люди, что-то предложат. И показали их снимки. Я запомнил. Уже в Штатах тренируюсь, смотрю – к корту подходит человек с фотографии. И на эстонском предлагает то, о чем меня предупреждали. Потом второй – та же история. Когда третий подошел, я сыграл на опережение: «А вы предложите это что ли?» – «Откуда вы знаете?»

– Что предлагали?

– Остаться в Америке, гражданство, дом. Но у меня даже мысли не было эмигрировать. В Союзе родственники – как потом общаться, что с ними будет? Плюс я и без Америки жил хорошо.

Еще в партии нас предупреждали, чтобы мы не разговаривали на интригующие темы. Говорили, что сзади в 150 метрах едет машина и все фиксирует. Это 1962 год!

– Обалдеть.

– Хотя я каждый день рассказывал людям, как мы живем. Ко мне приезжали эстонцы даже из Канады. Тогда ведь их было мало за пределами СССР, общаться не с кем. Когда узнали, что я буду играть в Нью-Йорке, мчали встретиться и поговорить. Лицо одного помню до сих пор. Оказался так похож на отца. Наверное, родственник.

– Советские спортсмены отлично зарабатывали на фарцовке.

– Я этим не занимался – нас же тщательно досматривали при въезде в Союз. Но раз все-таки попался и получил дисквалификацию на год. Такой идиотский случай.

– Расскажите.

– Поехали с Озеровым во Францию. Перед этим с командой выиграли Кубок Наций в Египте, получили хорошую премию. А за границу нельзя везти больше 30 рублей. Чтобы потратить разницу, в Бресте закупился водкой, икрой, янтарными бусами по 4 рубля. В поездке обещал купить жене тренировочный костюм. Денег нет, оплатил бартером и взял шесть костюмов. А потом подарил женщине из магазина бусы. Она отказывалась: «Ценные». Говорю: «Это презент вам». Вроде согласилась, но вечером пришла на корты.

– Зачем?

– Чтобы отдать бусы. Меня там не было, она вернула Озерову и переводчику. Рядом стоял человек из посольства. Все просек и сообщил куда нужно. В итоге я приехал в Москву и понеслось. Они хотели знать, где мы получили костюмы. Мне обещали, что ситуацию уладят – все-таки считался первым номером страны. В итоге на год отстранили от всех поездок.

Тоомас Лейус

– Сколько вы получили за победу на юношеском Уимблдоне?

– 2 фунта.

– Я не ослышался?

– Нет, любители же тогда почти ничего не зарабатывали. Например, за финал Куинса я получил 5 фунтов. За финал взрослого Уимблдона давали 40, хотя все две недели – полные трибуны. Турниры были в огромном плюсе, потому что ни за что не платили. Даже проживание оплачивали федерации. Игроки обходились копейками. Профессионалы – другое дело. Они зарабатывали хорошо, считались богатыми людьми. У всех остальных деньги пошли с 1968-го, когда началась открытая эра, все стали выступать вместе.

– На что жили до этого?

– Во-первых, официальная зарплата. Как чемпион страны я получал 250 рублей минус 13% налога. Во-вторых, хорошие суточные и личные поездки. В 1968-м в день рождения Метревели я обыграл его в Тбилиси в финале первенства Союза. А он на тот момент стоял в мировой десятке. После этого мне разрешили поехать в Австралию. Там жила крестная, она сделала официальное приглашение. Все три месяца я играл турниры.

– Прилично заработали?

Не так, как иностранцы. Максимум мы получали на руки 200 долларов призовых. Если выиграл больше, все остальное уходило на нужды страны. За границей фигурировали совсем другие суммы.

– Какие?

– В 1961-м труппа профессионалов Чака Крамера играла по всему Союзу. На нее собирались полные трибуны. Крамер сказал, что если хочу, могу к ним присоединиться. Даже назвал условия контракта – три года, 45 тысяч долларов. Только вряд ли меня бы отпустили.

– Вы узнавали?

– Даже не пытался. Сразу попал бы под подозрение, что хочу остаться на Западе. Жаль, конечно, что так вышло, потому что у Крамера я бы не затерялся. В то время я действительно был хорош. Сказывалось то, что много спарринговал с иностранцами. Это помогает прогрессировать. Возьмите случай Андрея Медведева. Как начал тренироваться с Агасси, сразу стал обыгрывать людей из топ-10.

– Метревели ездил по Тбилиси на Ford Mustang. А вы?

– На экспортной «Волге». На весь Таллин таких было семь. У певца Отса, баскетболиста Прийта Томсона, писателя Беэкмана…

– Популярность в голову ударяла?

– Обошлось. Даже когда приходили гости, вовремя шел спать. На турнирах и сборах тоже соблюдал режим. Хотя некоторые неплохо отрывались.

– Например?

– Тони Роч. Помню, как вечером сидели с ним и компанией перед его финалом в Окленде против Лэйвера. Пил Тони прилично. В районе четырех утра вытащили его из ванной, положили на кровать. Все говорило о том, что он никакой. Но после обеда Роч вышел и обыграл Лэйвера в четырех сетах. Другие вообще во время матча прикладывалась.

– Как это?

– После трех сетов был небольшой перерыв. Люди шли в раздевалку, делали несколько глотков пива, чтобы восстановить калории, и обратно на корт.

– Вы тоже?

– Нет. Хотя, смотря на Роча, думал, что зря. В том же 1969-м в Окленде я играл с Лэйвером в четвертьфинале. Род тогда был очень силен, в конце года завоевал второй «Большой шлем» – выиграл все четыре мэйджора. Но я вел у него 2:1. Решающий пятый сет проиграл 5:7. Только это все равно один из моих лучших матчей.

– Ваша лучшая вечеринка?

– После победы на юношеском Уимблдоне. Я заранее знал, что выиграю его, уверенность была абсолютная. У меня не имелось конкурентов в Союзе, не оказалось и в мире. Больше переживал из-за другого – как танцевать на торжественном банкете?

– Не умели?

– Вообще никак. Повезло, что в 11-м классе закрутил роман с девушкой, которая занималась бальными танцами. Три раза обновляла рекорд Эстонии по времени танцев – 6 часов подряд, потом 12 и 24. И вот она и ее учителя приходили ко мне домой, обучали.

– В Лондоне станцевали нормально?

– Да. Даже произвел большее впечатление, чем игрой. В теннис-то умеют играть люди любой нации, а хорошо танцевать – нет.

– Перед тем финалом ваш тренер поспорил с Фредом Перри.

– И выиграл 25 фунтов за счет моей победы. Не знаю, зачем Фред спорил. Видимо, не видел меня на турнире перед Уимблдоном. Там я обыграл чемпиона Англии Тейлора 6:1 6:0 и к Лондону подошел абсолютным фаворитом.

– А пишут, что у вас вообще шансов не было.

– Странно. В течение того Уимблдона я не проиграл ни одного гейма на своей подаче. Как подавал – сразу бежал к сетке. Хотя у многих была такая тактика. Это сейчас все по-другому – сзади вытоптано картофельное поле, а у сетки можно коз выпускать, им хватит травы на отличный обед. Кстати, ты в курсе, что в тот год параллельно с Уимблдоном я играл еще один турнир?

– В смысле?

– Изначально заявился на юношеский турнир и квалификацию основы. Прошел ее, но проиграл в первом круге. А тогда для вылетевших на этой стадии организовывали отдельное соревнование. И вот там я вышел в полуфинал. Проиграл 5:7 американцу в решающем сете. То есть, получалось, что вторую неделю в Лондоне днем я играл в этом взрослом турнире, а в шесть вечера шел на первый корт и выступал по юношам.

– У вас есть привилегии как у победителя Уимблдона?

– Нет. В этом году я вообще впервые с 1970-го окажусь на турнире. Эстонская федерация подарила поездку на 75-летие.

Тоомас Лейус

– Вы переживали из-за танцев. Что больше всего мешало на корте?

– Мячи. Внутри Союза играли одними, за границей другими. Разница колоссальная: волокно, отскок, полет. Еще в Союзе существовала проблема с кортами. Даже в «Лужниках»: сзади выше, в центре у сетки – провал. А у корта рядом с «Дружбой» наклон наоборот в другую сторону.

– Судьи не убивали?

– Только в Румынии. В Кубке Дэвиса там было нереально победить, все об этом знали. На моей памяти выиграли только американцы, после чего Стэн Смит написал об этом большую статью.

– Одного румына очень не любили.

– Настасе? У нас сложились нормальные отношения. Хотя он действительно себе на уме.

– Гонсалес чудил даже сильнее.

– Я вспоминаю Панчо только как потрясающего игрока. Это уровень Федерера в лучшие годы. Хотя сейчас Роджер научился играть слева и снова сильнее всех.

– Не ожидали?

– Почему? Мы жили рядом в Дубае – дочь работала там два года. Когда я видел, как он тренируется, – все понял. Трудно сказать, как долго он продержится в туре, но может и несколько лет. Хотя мог бы давно закончить. У него все есть, он оторвался от других. Вот если бы сейчас не выбирал, а играл все турниры, снова стал бы первым номером.

– С кем из иностранцев больше всего общались?

– С австралийцами. Кстати, в этой стране жила приличная эстонская диаспора. Там же я встретил первого чемпиона Эстонии по теннису – Кристиана Ларсена. Он выступал за нас в Кубке Дэвиса еще до войны, потом эмигрировал. На момент встречи ему было под 60, но мы вышли на корт, сыграли.

– Какой матч сейчас хотелось бы вернуть и переиграть?

– Не то что переиграть… Просто вспоминаю, как через неделю после финала Куинса я попал на Сантану во втором круге Уимблдона. Играли на центральном корте, он вел 2:0 по сетам и 5:2 в третьем. И при подаче на матч подвернул ногу. Смотрю – плачет. Подхожу, спрашиваю: «Можешь следующий круг сыграть?» – «Надеюсь, что да». И я не стал принимать его подачу.

– Могли выиграть при таком счете?

– Вообще, с ним всегда было трудно. Он единственный, кто подавал кручеными мячами. Но в тот момент маловероятно, что смог бы нормально двигаться. Думаю, я бы выиграл. Хотя Мануэль быстро восстановился и вышел в четвертый круг, но там проиграл.

– Сантана удивился такой щедрости?

– Больше запомнилась реакция Фреда Перри. Он сидел на трибуне, видел матч. Потом встретил меня, крутил пальцем у виска: «Ты что, совсем идиот?»

– Иногда вы еще до матча знали, что проиграете.

– Постоянно попадал в такие истории. Один раз даже в команде – специально не заявили Метревели и проиграли Италии, чтобы дальше не встречаться с ЮАР. Тогда же у СССР с этой страной не было никаких отношений.

– Другой раз?

– В 1965-м на одном турнире в Англии обыграл новозеландца Макдональда. На следующий день разбудили: «Собирай вещи, улетаем в Москву». Оказывается, во всех газетах написали, что Лечус – на английском моя фамилия была через J – встречался с южноафриканцем Макдональдом. Я как-то сразу засомневался: «А вдруг правда?» Тогда многие теннисисты брали гражданство ЮАР. Тот же Боб Хьюитт, которого потом обвинили в изнасиловании. Да и эстонцы до сих пор ездят туда на сборы. Но ситуацию быстро разрулили – где-то в The Guardian нашли, что соперник все-таки из Новой Зеландии. Больше мне обидно за другой случай.

– Какой?

– В том же 1965-м в Париже. В четвертом круге встречался с Билли Хугсом, параллельно играл южноафриканец Клифф Дрисдейл. В случае побед мы бы выходили друг на друга, а мне-то это никак нельзя делать.

– Как выкручивались?

– Я начинал раньше и специально затягивал свой матч, чтобы знать результат с соседнего корта. Но та игра никак не заканчивалась. В какой-то момент моему сопернику надоело, что я беру свою подачу и сливаюсь на его мячах. Он психанул – просто взял и четыре свои последние подачи с третьего корта запустил на центральный корт – я выиграл 9:7 в решающем сете. Как назло, победил и южноафриканец. А это уже четвертьфинал «Ролан Гаррос» – без причины с него не снимешься. Пришлось отбить ногу. Пришел врач турнира: «Да, с такой ногой действительно нельзя играть. Но как вы это сделали?»

– Вот именно – как?

– Ракеткой через полотенце. Бил с душой – нога вся распухла. Обидно, мог бы выйти в полуфинал. Вдвойне грустно, что уже через месяц запрет сняли.

– Как узнали?

– В первом круге Уимблдона попал на Фрю Макмиллана, который потом работал на Eurosport. Было непонятно, могу ли выйти на матч. За день из Москвы пришла телеграмма: «Бабушка выздоровела». Сразу понял – разрешили. Но иностранцы-то не знали, появлюсь или нет.

– Чувствовали ажиотаж?

– Еще какой. На центральном корте, где играл действующий победитель Эмерсон, не было ни одного фотографа. Все столпились у мужской раздевалки третьего корта, ждали меня. Я вышел, они сделали снимки и побежали к Эмерсону.

Тоомас Лейус

– У кого из теннисистов самая трагичная судьба?

– Осуна. Погиб в 30 в авиакатастрофе. Я ведь тоже был недалеко от смерти. Причем 8 апреля.

– Особенный день?

– Да. 8 апреля 1947-го родилась сестра. 8 апреля 1967-го – дочь, которая в 21 разбилась на машине. В 1999-м 8 апреля умерла мама. А я 8 апреля летел в Палермо и попал в дикий шторм. Самолет в воздухе бросало так, что он чудом не упал. Все пассажиры сидели бледные.

– Герулайтис в 40 надышался угарным газом от нагревателя воды для бассейна.

– Ой, не знаю. Кстати, он вроде бы был геем. И про Эша я что-то слышал. Но больше верю официальной версии: получил СПИД через чью-то кровь.

– В теннисе много геев?

– Я узнал об этом уже потом, когда вскрылось про Кинг, Навратилову. Вот среди знакомых их водилось полно – артисты, ведущий эстонский тренер. Я страдал от них.

– Как?

– Бегали за мной. Я ведь был блондином с хорошей попочкой. Они окружали в бане, охотились, как акулы. И в Москве, и в Таллине. Например, иду в кино, они – тоже, садятся рядом. Кстати, тому тренеру я как-то ногой засадил.

– За что?

– Лапал. Все случилось в Москве. Я поздно пришел от девушки, он увидел это и пришел ко мне в номер. Стал приставать. Я не выдержал. После этого он 10 лет писал про меня гадости. Считал, что я проходимец. Но как-то сам пришел на сбор, извинился. Мы помирились.

– Объясняли геям, что вы не по этой части?

– Ну вот ногой объяснил. По-другому никак. Да я и не знал ничего о геях. Все началось, когда мне было 10-12 лет, об этом в обществе не говорили. Только потом я понял, что этот – гей, этот – тоже. Дальше выяснил, что их очень много. В том числе среди журналистов. Они плохо про меня писали, потому что геи знают друг друга. У них свой круг. Отказал одному – все накидываются. Тогда я не понимал этого, но как-то сопоставил факты, и все сошлось. В основном они были эрудированными, ухоженными. Но один поразил.

– Кто же?

– Кондуктор трамвая. Я входил, он сразу переставал проверять билеты и садился рядом. Хотел, чтобы я все-таки согласился. Но мне повезло – вышел сухим из воды. Вообще, думаю, что с подобным столкнулся не только я. Просто об этом никто не говорил и не писал. Это как с преступностью – ее в Союзе тоже не было. Тюрьмы заполнены, а преступности мало: официально три человека в год убивали.

– Вы считаете свою судьбу трагичной?

– Трудно сказать. Вроде бы трагичная. С другой стороны, так было изначально предначертано. Мне предсказали все в молодости.

– Цыганка?

– Нет, одна женщина. Она жила в нашей коммунальной квартире. Сказала, что до 33 лет я буду успешным и богатым, потом начнутся большие неприятности.

– Вы ведь никогда не говорите на тему жены (Эне Лейус была убита 13 мая 1974 года. По версии суда, Тоомас задушил жену на почве ревности к режиссеру Юрию Шерлингу. Теннисиста приговорили к восьми годам тюрьмы, из которых он отбыл три – прим. Eurosport)?

– Нет.

– Почему?

– А что говорить?

– Существуют разные версии. Читали Веллера?

– Это вообще идиот. То, что он писал про эстонцев, – дикий ужас.

– Еще он писал про ваши бриллианты, разборки с Эне из-за денег и про то, что вы были геем.

– Может, писал.

– Это бред? У вас были бриллианты?

– Все было. Я считался богатым человеком.

– Неужели вы купили их на суточные?

– Какая разница? Надо голову иметь, чтобы зарабатывать. Почему одни богатые, другие нет? Соображать надо. Тем более у меня возможности имелись.

– Почему вы сейчас не хотите ничего рассказать?

– Зачем? Кому? Это никому не нужно. Для меня это неинтересная тема.

– Чтобы внести ясность. Существует несколько версий.

– Чего?

– Смерти вашей жены.

– Я сам ничего не знаю. Какую версию я могу представить?

– Давайте сначала. Эне ушла к режиссеру?

– Никуда не ушла.

– К Шерлингу?

– Пусть он и говорит.

– Он и сказал, что пока вы были на турнире, у них закрутился роман. Вы приехали в Таллин, Эне привела его домой и сказала вам, что любит этого человека и хочет жить с ним. Уехала с ним в Москву. Затем против вас завели дело, она заволновалась и приехала в Таллин.

– Нет. Мы все время жили вместе. В Москве она была в гостях.

– Шерлинг сказал, что она хотела окончательно от вас уйти, но 13 мая вы потребовали от нее в последний раз выполнения супружеских обязанностей. Она отказалась, и вы ее задушили.

– Откуда он может знать?

– Он говорил, что когда вы вышли из тюрьмы, пришли к нему.

– Да, встретились. Мать Эне попросила. У нас был разговор.

– Также существуют еще две версии.

– Я знаю, что каждый делает свои идиотские выводы. Лучше этой темы вообще не касаться.

– Согласен. Если вы сейчас расскажете, тема закроется сама собой. И не будет больше идиотских выводов.

– Никогда не закроется. Тем более я уже сказал, что сам ничего не знаю. Эне была в Москве, но вернулась обратно. Она никуда не ушла. Что она хотела сделать, я не знаю.

– Шерлинг был в вашем доме? Эне говорила, что любит его, а не вас?

– Я знал все.

– А что за история с милицией? Почему против вас завели дело?

– Ничего не было. Вообще, я должен был находиться в Москве в Лефортово 13 мая.

– Зачем?

– А вот оттуда и начинай. Узнай сам, возьми томик из архива.

– Они закрыты.

– Это твое дело. Работай. И тогда все станет ясно. Мне больше сказать нечего. Закончили.

После этих слов Тоомас сказал, что ему нужно идти, и пообещал продолжить разговор на следующий день – без вопросов про Эне и гомосексуальность: «Рано утром пойду играть, потом на уколы. Дальше свободен». В назначенное время Лейус не ответил на звонки и игнорировал их в течение дня и следующим утром. После этого автор Eurosport уехал из Таллина.

Спустя время теннисист объяснил, что не хочет продолжать интервью по нескольким причинам. Некоторые из них:

«В мою историю никто не поверит, скажут, что все выдумал».

«Кому вообще я нужен? Меня никто не помнит – максимум 500 человек осталось в живых. Это то же самое, что про революцию говорить и Ленина. Что моя история даст читателям?»

«Моя жизнь настолько пестрая, что нужна книга, а не интервью».

«Мне самому неинтересно».

Другие теннисные истории от Александра Головина:

0
0